Жанрово-стилевая полифония в рассказе К.Герда «Матü»

Говоря о немногим более чем вековом развитии письменной литературы удмуртов, следует отметить, что за этот период она сделала колоссальный шаг от мифологических сказаний до литературных творений современного толка. И немаловажную роль в этом сыграло влияние на творчество удмуртских писателей классики русской, многонациональной отечественной и западной. Успешной «учёбе» представителей творческой интеллигенции из числа удмуртов сопутствовал доброжелательный настрой самих авторов, их упорное стремление овладеть наиболее совершенными методами словесного воздействия на сознание своих читателей.

В процессе приобщения к вершинным явлениям мировой культуры и в неустанной попытке выработать свой авторский стиль превратился в маститого национального писателя и Кузебай Герд (К.П. Чайников), чьё творчество возросло на удмуртских мифах, русской классике, произведениях мировой литературы. В литературно-критических трудах Ф.К. Ермакова [1], А.А. Ермолаева [2], З.А. Богомоловой [3], А.Г. Шкляева [4] и др. содержатся свидетельства об увлечении Герда сочинениями А.Пушкина, С.Есенина, В.Маяковского, В.Брюсова, М.Горького. Сообщается о личных контактах с национальными писателями России (П.Хузангаем, В. Миттой и др.). И хотя мало прямых свидетельств о присутствии книг иностранных классиков в его круге чтения, тем не менее, поэтические упражнения Герда в подражании западным формам стиха (рондо, рондель, сонет и др.) свидетельствуют о глубоком интересе автора к западной культуре. У него также имеются стихотворения, тематика которых навеяна финской поэзией.

Собственно, человек, обучавшийся в учительской семинарии в 1912–1916 гг., не мог не быть знаком с именами величайших мировых писателей [5]. Программы для учебных учреждений этого типа предполагали знакомство с Библией, творчеством Гомера, Эзопа, Софокла, Шекспира, Гёте, Шиллера, Байрона, Гейне и других выдающихся западных классиков. Примечательно, что Герд успел сотворить свои наиболее значительные произведения и даже выпустить целые сборники лирических циклов («Крезьчи», «Лёгетъёс») в период, когда народ России, опьянённый лозунгами о всеобщем братстве, в своей наивности ещё упивался провозглашенной свободой, то есть до того момента, когда изначально демократические завоевания не потонули в волнах тоталитарно-идеологического режима. И в этот короткий промежуток Герд мог творить достаточно раскрепощённо.

О том, что Герд испытал благотворное влияние со стороны западной классики, говорят высказывания П.Домокоша, который относит Герда к людям с «европейским кругозором» [6]. Венгерский исследователь отмечает, что Герд, имея в своём арсенале образно-мифопоэтический язык, попытался за счёт различных смелых модификаций, не свойственных традиционной орфоэпии и синтаксису удмуртского языка, и введения новых тем «расширить узкие горизонты удмуртской литературы по направлению к мировой литературе» [7] (с. 238). По мнению П.Домокоша, Герд постояннно стремился «к изысканности и разнообразию своего стиля» [8] (с. 247). Оттого «в его реалистических в основном произведениях то тут, то там засветит романтика (в рассказе «Матü»), натурализм («Удмуртия»), футуризм («Завод»)» [9](238). Тем не менее, хотя «эти цвета он смешивает сознательно, однако ни к одному не привязывает себя» [10] (238).

На наш взгляд, в постановке вопроса о трансформации разностилевых литературных течений в творчестве Герда своеобразный интерес может представлять его рассказ «Матü» («Матрёнушка»). О влиянии западного романтизма на образную символику этого рассказа убедительно писала С.Т.Арекеева [11]. Столкновение мифа языческого и христианского в сюжетике новеллы подробно освещалось в работе А.С. Зуевой [12].

Вместе с тем, как нам видится, рассказ «Матü» представляет собой более сложную модель соединения различных литературных течений в едином контексте. Композиционная разбивка текста по объекту описания (в терминологии Б.О. Кормана [13]) позволяет говорить о жанрово-стилистической полифонии рассказа. Сказовая форма (от имени очевидца событий) придаёт лиризм и достоверность повествованию. В рассказе Герда можно отчётливо увидеть следующие пласты: сказочно-волшебный сюжет о главной героине произведения (мотив превращения женщины в русалку); антропоморфно-лирическое описание природы (собственно, это стихотворение в прозе на тему весны); реалистическое (близкое натуралистическому) бытописание жизни удмуртской деревни; шаржевую быличку о сверхсамоуверенном солдате; мифологему хронотопа в сюжете о рыболове Онсине; иносказательно-басенное описание поведения мужа Матü и др.

Следует обратить внимание и на резкую смену эмоциональных регистров повествования. Размеренно-эпическая, напевно-доброжелательная тональность рассказчика сменяется то тревожными переживаниями сказителя или представительниц женской половины селения, то балаганными выкриками ревущей толпы, то картинами непродолжительного умиротворения душевного, то злобными всплесками, то звуками мольбы или ненависти. В итоге всё заканчивается разладом и тотальным одиночеством всех героев (и даже безмолвием в форме смерти мужа Матü, пьяницы Педора).

Такое нагромождение жанров и музыкальной какофонии на малом пространстве текста заставляет задуматься над истинными планами автора. Если учесть, что писательский опыт Герда ко времени написания рассказа ограничивается, по преимуществу, пьесами, то становится очевидным, что в сущности «Матü» – это претензия на «эпическую» драму с трагическим концом. Здесь очень чётко прослеживаются индивидуально-речевые партии (каждый персонаж озвучен в своей тональной манере; голос, пусть он и внутренний, никак нельзя спутать с манерой мышления других героев). Роль греческого хора праведниц из классической трагедии отведена в рассказе Герда целомудренно-стыдливой группе деревенских жительниц. Именно по изображению их поведения и эмоциональной реакции угадывается настроение самого рассказчика и его гуманистическая позиция в отношении героини.

На наш взгляд, данный рассказ Герда может представлять особый интерес для истории удмуртской литературы в целом. Очевидно, автор, негласно следуя законам развития российской литературы 20-х гг. ХХ столетия с её мощными западно-модернистскими устремлениями, также подчиняется этому ритму и создает своё собственное сочинение по законам полифонии и интертекста (в этом ключе в тот период творят и Т.Манн, и М.Булгаков). При этом Герд синтезирует в единое целое рассказа многообразие жанров, стилей и тем.

Известно, что к тому периоду литература удмуртская не набрала в своём письменном развитии и вековой традиции. И тем значительнее, что в рамках своего небольшого рассказа «Матü» Герд своими гениальными композиционно-интертекстуальными упражнениями предоставляет читателю своеобразную модель целостного пути развития удмуртской литературы за весь период её существования: от мифа к модерну.

Собственно, в рассказе Герда к мифу тяготеет сюжет с лодочником Онсином (здесь прослеживаются глубинные связи с египетскими мифами о смене дня и ночи, а также с греческим сказанием о Хароне). Как и во всех народных сказаниях, наблюдается стилистическая гиперболизация нечистой силы (шайтана, русалок). Искусственно через сказово-замедленный тип повествования создаётся мотив «вневременности» происходящего. Это тянется до того момента, пока на страницах рассказа не появляется бойкий солдат с медалями, часами и гармошкой – атрибутами ХХ века.

С народными шутками, подобными средневековым европейским фаблио, зачастую в литературе соотносятся байки о бравых служивых людях и анекдотические истории, осмеивающие алчность церковнослужителей. Аналогичные сцены шаржево-гротескного описания обнаруживаются и в новелле Герда.

С гуманистическими воззрениями эпохи Возрождения рассказ Герда роднит пантеистическое мировидение рассказчика, мыслящего о человеке в контексте всей природы. Гармония и лад в мире Матü возможны лишь тогда, когда героиня неотрывно слита с миром фауны и флоры. Матü-девушка сооотносится с благоухающим цветком. Матü-женщина – с плодоносной землёй (очевидно, в данном случае эта параллель мыслится автором как антитеза). Матü-изгой – с оборотнем-змеей. Одновременно эти образные сопоставления включают рассказ Герда в контекст сочинений писателей-символистов ХХ века.

Мысль о признании элементарных человеческих прав за женщиной и протест против домашней деспотии, безусловно, коррелирует рассказ Герда с европейскими просветительскими идеалами ХVIII столетия. Собственно, назидательность, нравоучительность, осуждение человеческих пороков и призыв следовать образцам достойного поведения вообще характерны для исходного этапа развития самостоятельной письменной удмуртской литературы, берущей своё начало в ХVIII веке.

Несомненно, Гердом во многом учитываются художественные открытия немецких романтиков, о чем подробно, с опорой на теоретические труды В.М. Жирмунского [14] и Н.Я. Берковского [15], сказано в статье С.Т. Арекеевой [16]. Отсюда детально прописанные Гердом мотивы оборотничества, превращения героини в женщину-змею. Противопоставление одинокой личности обществу и «вневременный» характер повествования. В неоромантическом духе прописана основная часть произведения.

Не остаются вне внимания удмуртского классика и наработки писателей-натуралистов французской школы (Э.Золя и др.). Бросается в глаза, как Герд с излишне-натуралистическим пристрастием приводит изображение горестного положения молодой женщины в семье и обществе (описание травли Матü деревенскими жителями и картины её избиения мужем-пьяницей).

Во многом содержательный материал компануется Гердом с точки зрения писателя, придерживающегося метода критического реализма, когда повествовательный текст позволяет органично соединить в себе лирическое, эпическое, драматическое начало (пожалуй, отсюда исходит кинематографичность описываемого в рассказе). При всей своей символико-романтической обобщенности авторские характеристики настолько ярки, что воспроизводят зримо-рельефные образы и картины перед читателем. Здесь одновременно и панорамность, и локальность пейзажного описания. Исключительно выразительная портретность характеристик героев (дан ёмкий духовный абрис каждого персонажа). Представлены индивидуальные речевые манеры участников драматических сцен, в том числе предъявленные в форме несобственно-прямой речи. Формально-эпическая манера передачи сюжета позволяет рассказчику быть объективно-сторонним наблюдателем. Рассказчик не является свидетелем процесса перерождения Матü в женщину-змею, он только воспроизводит впечатление, которое испытывают от встречи с новым существом окружающие: некий страх и любопытство рыбака Онсина, охотничий азарт мужчин, попытку избежать стыдливого зрелища поимки обезумевшей Матü со стороны деревенских женщин. В гротескном ключе изображено поведение пьяницы Педора, обнаружившего отсутствие жены на супружеском ложе (сопоставление с повадками злой собаки).

Серьезнейшее воздействие на структуру и содержание данного рассказа оказывают, на наш взгляд, пейзажные стихотворения в прозе И.С. Тургенева, а также любовные новеллы Г.Мопассана и творческий метод А.П. Чехова с его пристальным взглядом на «маленького человека» в целом. Рассказ Герда «Матü» объединяет с чеховской и мопассановской новеллистикой эмоциональный тон и тематика.

Несмотря на традиционную для романтиков «вневременность» повествования, сама манера авторского описания позволяет отнести события рассказа Герда, скорее всего, к началу ХХ века (имеется упоминание о солдате с медалями, часами, гармошкой и ружьём; говорится о проникновении христианских традиций в патриархально-крестьянский уклад удмуртов), то есть по существу к тому же периоду, когда действуют персонажи из чеховских и мопассановских произведений. И хотя оба писателя, как и Герд, зачастую изображают людей из низших социальных слоев, тем не менее, психологически и поведенчески герои русского и французского классиков во многом отличаются от деревенской красавицы Матрены – несомненно, свой отпечаток на поведение героев накладывает социокультурное окружение.

Удмуртская женщина представлена забитой, подчинённой деспоту-мужу, она терпит беспрестанно побои, унижение, оскорбления и вынуждена мириться со своим бесправным положением в семье и обществе. И в таком состоянии, по сведениям художественной литературы (К.Герд, Ф.Кедров, И.Гаврилов), она остаётся вплоть до конца 30-х гг. ХХ века. Повествователь с горечью отмечает типичность судьбы Матü для удмуртской женщины. Рассказ Герда заканчивается обобщением: «…Так пропала Матü. Так пропали, наверное, многие удмуртские девушки…»

Сообщая о том, что в итоге своего стихийного протеста против домостроевских семейных законов Матü была заточена в психолечебницу, а её муж-пьяница покончил самоубийством, Герд акцентирует внимание на тех же печальных социально-статистических явлениях, что обсуждаются Чеховым в его произведении «Палата № 6». По существу, в сочинении Герда представлена национальная глубинка той самой монархическо-феодальной России, о которой чеховский персонаж из рассказа «Крыжовник» говорит так: «Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота. Вырождение, пьянство, лицемерие, враньё…» Чеховская же манера обнаруживается и в описании Гердом деревушки, из которой родом Матü: «Дома у удмуртов бедные, похожие на ослепших женщин, с маленькими окошками. И народ сам, как и дома, слепой, согбенный под тяжестью труда, задавленный работой вплоть до самой земли…» В рассказе Чехова «Печенег» находим аналогичное антропоморфное описание жилья: окна невзрачного дома в усадьбе Жмухиных «маленькие, узенькие, точно прищуренные глаза», напоминающие внешность представителей кочевых племен.

Картина же бедственного положения несчастной женщины, беспрестанно избиваемой мужем-пьяницей, выдержана у Герда в экспрессивно-натуралистической тональности. Идентичные сцены обнаруживаем в произведениях Чехова «Мужики», «В овраге» и др.

Вместе с тем в произведениях Чехова предстает женщина с иным типом социального поведения, нежели у Герда. Чеховская женщина уже не ищет спокойствия и блага путём побега в «инобытийную» сферу, она пытается изменить своё положение здесь и сейчас. И зачастую это попытка стать образованнее, забыться в новых видах деятельности, найти себе новую опору в жизни, закрепить за собой иной статус в обществе («Невеста»).

Предшественниками и Чехова, и Герда в новеллистике об эмансипации женщины являются французские писатели-реалисты (Бальзак, Флобер, Мопассан). В частности, Мопассан описывает женщину, внутренне протестующую против мужского деспотизма и уже научившуюся активно противостоять сильной половине человечества. Несмотря на низкое социально-иерархическое положение в буржуазном обществе, многие его героини наделены осознанием своего человеческого достоинства. Таковы, к примеру, мопассановские женщины из новелл «Папа Симона», «Розали Прюдан», «Плетельщица стульев» и др.

Тем не менее, как и у героинь Чехова и французских классиков, и в Матрене Кузебая Герда обнаруживаются черты целомудренного сосредоточения на своём внутреннем мире, в реалистическом ключе показывается её неутешное горе по мертворождённому ребенку.

Таким образом, рассказ «Матü» испытывает влияние не только со стороны мифологических сюжетов народов мира (угро-финских представлений о ведовстве, шайтане и русалках; русских солдатских быличек; египетских и греческих темпоральных мифов; восточных сказаний) или сказочных историй немецких романтиков о чудесных превращениях. Опираясь на художественно-эстетические достижения предшественников из мировой литературы и синтезируя в ходе повествования различные формальные и содержательные модели развития словесного творчества, Герд утонченно «проигрывает» эти устоявшиеся схемы литературных направлений и жанров в рамках своего единого произведения. Весьма значимо, что таким способом будущий удмуртский классик уже в начале 20-х гг. формирует не только свой индивидуально-авторский стиль, но и динамично выводит повествовательный жанр удмуртской литературы на новый виток развития. Следуя устно-поэтическим народным традициям и рассуждая ещё о неких романтико-мифологических историях (так привычных и небезразличных сентиментальному складу мышления удмуртского читателя или слушателя того периода), Герд уже напрямую подводит своих современников к восприятию новых литературных обобщений, которые предлагает его соотечественникам и метод критического реализма, и натурализм, и символизм, и импрессионизм, и экспрессионизм.

Вероятно, каким-то интуитивным чутьём писатель подходит к осознанию грозных явлений будущего, когда говорит о тотальном одиночестве всех своих героев из рассказа «Матü» (побеге Матü из крестьянской общины, неутешном горе родителей девушки, раскольнической деятельности Пильмона, суициде Педора, безразличия к человеческим судьбам со стороны церкви, превращения мужской половины ранее единой крестьянской общины в целый сонм нечисти). Но метод экзистенциального обобщения возникнет в литературе ещё не скоро. Для этого Европе и России предстоит пройти через страшные испытания середины 30-х – начала 40-х гг. И потому для многих читателей в 1920 г. рассказ «Матü» остаётся просто трогательной сентиментально-романтической историей.Примечания

  1. Ермаков Ф.К. Удмуртский поэт и учёный: Очерк.– Ижевск, 1988.
  2. Ермолаев А.А. Туннэ но чуказе.– Ижевск, 1984.
  3. Как молния в ночи. К.Герд: Жизнь, творчество, эпоха / Сост. Богомолова З.А.– Ижевск, 1998.
  4. Шкляев А.Г. Времена литературы – времена жизни.– Ижевск, 1992.
  5. Писатели Удмуртии: Биобиблиографический справочник / Сост. А.Н.Уваров. – Ижевск, 1989.– С.121–125.
  6. Домокош П. История удмуртской литературы.– Ижевск, 1993.– С.217.
  7. Там же. С.238.
  8. Там же. С.247.
  9. Там же. С.238.
  10. Там же. С.238.
  11. Арекеева С.Т. Художественное своеобразие повести Кузебая Герда «Матü» // Проблемы удмуртской и финно-угорской филологии: Межвуз. сб. науч. трудов.– Ижевск, 1999.– С.67–77.
  12. Зуева А.С. Удмуртская литература в контексте языческих и христианских традиций.– Ижевск, 1997.– С.51–67.
  13. Корман Б.О. Избранные труды по теории и истории литературы.– Ижевск. 1992.– С.172–188.
  14. Жирмунский В.М. Немецкий романтизм и современная мистика.– СПб., 1996.
  15. Берковский Н.Я. Романтизм в Германии.– Л., 1973.
  16. Арекеева С.Т. Там же. С.67–77.

Ссылки по теме:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *